Он сделал всё, что мог: купил Колесникова, нашёл Глебова, довёл бумагу до стола советника Раздольского. Анонимка в субботнем нумере, дознание по политическому, тридцать дней — и Гордеев впервые за восемнадцать лет понял, что дело не в Морозкине и не в любви города, а в том, что он всю жизнь умел только отбирать и держать, и этому другому его не научили. Старый Стрешнев, которого он держал на крючке, вернул городу землю, выстроил репутацию из дамбы и фонарей — и теперь отбивается от доноса, не повышая голоса, как отбивался от двух прежних.

С понедельника он начинает работать: Белкин разбирает дело по статье, Сычёв достаёт папки, Морозкин держит нижний город одним своим стоянием у обедни. На крик Гордеева отвечают ровной строкой в «Казанском телеграфе» — и в лавках уже сравнивают печатное с безымянным. Но главное впереди: письмо Голицына из Петербурга о том, что Глебова причислили к министерству за неделю до Манифеста, а за каждым таким причислением кто-то стоит. И этого кого-то нужно узнать раньше, чем истечёт срок.