Раевский закрыл узел, спас стажёров и жилые кварталы — и всё равно умер. Система, встроенная в него на заводе, посчитала иначе: «Критическая гипоксия. Запуск протокола „Адаптация Плоти“». Очнулся он уже в окопе, под немецкими ракетами, с черенком лопатки в кулаке и глиной во рту. Тело чужое, имя чужое, война — чужая и непонятная. Зато руки помнят, как убивать, и делают это экономно, точно и без дрожи.

Теперь его зовут Белозёров, и у него две проблемы. Первая — ротмистр Сабуров, который не верит в контузию и готовит дознание: слишком ровно объясняется унтер, слишком чисто работает лопаткой. Вторая — собственный прибор, который отзывается только на угрозу жизни, не слушается команд и берёт плату вперёд. Он сжёг резервы тела за одну ночь, и теперь голод — главный ориентир: сколько успеет съесть, столько и проживёт. А ещё где-то в роте есть человек, написавший донос на труса, и имя его придётся вытащить из чужой памяти, пока её не вытащили из него вместе с правдой.