Я сеял. Двадцать две пары рук прошли через мою нижнюю камеру и разошлись по хуторам — восемнадцать живых, четверо уже лёгших в землю, и каждый привёл по двое, по трое новых. Школа работала в три смены, и за рекой, в городе из бетона и прожекторов, росла другая школа — ответная, выученная человеком, которого я знал в лицо и по голосу и который знал меня. Мы оба сеяли, и ни один из нас уже не мог остановить того, что взошло.

Он вернул мне латунь — мою же горькую монету, зашитую в нагрудный карман убитого мальчишки, посланного наверняка не дойти. Это был не оброн и не потеря. Это был привет, чтобы я не спал спокойно. Я и не спал: я делил себя между наукой и тоской по одинокой неуязвимости, которой больше не было, и держал казну, и считал руки, зная, что выкопают меня, но не выкопают цепь.