Старику, идущему за пенсией, положено думать о таблетках и тромбофлебите. А он вместо этого смотрит на собственное детство чужими глазами. Сначала я решил, что помер: Лепёха, которого хоронили тридцать лет назад, извиняется передо мной за фингал, дядя Ваня с молоточком кивает, а дед, давно лежащий на кладбище, сидит рядом и вздыхает: «Ох, чёрт его зна-ает!»

Я не верю в предсмертные видения — перечитал про них кучу книг. Но и в жизнь не верю: слишком хорошо помню, что этот колодец вырвали, калитку я сжёг, а Культя давно умер. И всё же я здесь, в теле пацана, который ещё не знает, что его ждёт. Я знаю. И от этого страшнее всего. Витька говорит, что Лепёха утоп — а ведь я только что разговаривал с ним. Если это не смерть и не сон, то что? И сколько мне ещё отпущено — девять дней или целая жизнь, которую я уже прожил?