Пассажир в моем баре обливается потом при одной мысли о взлете. Я говорю ему, что все будет хорошо, что это безопасно. Сама же по ночам стою на карнизе крыши и кричу в темноту: «Будь ты проклят, Уилл!» Он умер восемнадцать месяцев назад, но так и не отпустил меня. Я переехала в Лондон, устроилась в паб, делаю вид, что живу. А потом я слышу голос за спиной — и лечу вниз.

Я прихожу в себя на тротуаре, в фиксирующем воротнике, с прокушенным языком и сломанным бедром. Врачи говорят, что мне повезло. Родители, которые не разговаривали со мной после всего, что случилось с Уиллом, теперь каждый день ездят за пятьдесят миль, чтобы кормить меня с ложечки. Они думают, что я пыталась покончить с собой. Сестра привозит меня домой и показывает шрамы племяннику. А я не знаю, как объяснить им — и себе, — что просто шла по краю, как он меня научил, и сорвалась.