Я приехала в Медон искать следы поэта, снимок которого храню в телефоне: он стоит на мостке вокзала, держит за руку сына, и обоих уже почти сто лет как нет. Я выхожу на то же место, щурюсь, пытаюсь силой взгляда реконструировать кадр — и чувствую, что время начинает течь назад. Шаг по улице Новая Земля — минус пятнадцать минут, другой — минус час, третий — минус целый век.

По пути я вспоминаю антикварную лавку, где старуха-шведка рассказывала мне о муже-рыбаке, о жизни у большой воды, о том, что рыбы не слышат человеческую речь, потому что вода отражает звук, — и о том, что только мертвая рыба плывет по течению. Она называет меня своей, говорящей рыбой, ищущей дом, — как и она сама, как и поэт, как сотни других, сбившихся в стаю на этом холме, где когда-то маркиза де Помпадур, урожденная Пуассон, то есть рыба, построила свой дворец и ушла в руины.