Мне пять лет. Я живу в Нью-Йорке с матерью, француженкой из обедневшей аристократической семьи, и жду выходных, когда она возвращается с работы на киностудии. Моего отца я почти не знаю: он остался в Париже, «не догулял», и мама, гордая и молчаливая, увезла меня через океан, чтобы не быть обузой. Но однажды он приезжает за нами — и этот день, как я понимаю много позже, решает мою судьбу.

Я вырастаю между двумя мирами, которые не сходятся ни в чем. Мамины предки — бароны, пожалованные Наполеоном, и первая суфражистка Франции; папины — испанские евреи, бежавшие от инквизиции в Россию, выкресты, революционеры, эмигранты. Меня крестили в католической вере, назвали Владимиром Жеральдом Дмитрием, и я до сих пор не знаю, кто я больше — русский, француз или американец. И пока родители живы, мне почему-то не приходит в голову спросить их об этом. А потом уже поздно.