Я стоял на обочине в операционном халате и смотрел, как полицейские ищут её тело. Не нашли. Пустой гроб, сломанная помада, запах гари от фотографий, которые я сжёг в тот же вечер. Я надел её кольцо на цепочку и поклялся себе: найду, даже если для этого придётся умереть. Мать сказала, что Ветровы не плачут. Я не плакал. Я выл, как зверь, и никто не слышал.

Теперь я живу в ночной клинике. Никаких личных вещей, никаких разговоров — только работа и старый скальпель, который я точу, когда мысли становятся невыносимыми. Так проходит пять лет. А потом в тёмном коридоре я врезаюсь в новую медсестру. Она роняет папку, извиняется, и заправляет выбившуюся прядь за ухо. Этот жест я узнал бы из тысячи. Она поднимает глаза — и я вижу женщину, которую хоронил. Только теперь она чужая, и её зовут Вера.