Что общего у Бэта Дарстона, галопом уносящегося от протонного бластера, и Иэна Бэнкса с его романами о Культуре? Оба — космическая опера. Только вот первый был образцом халтуры, над которой смеялся журнал «Galaxy», а второй — признанный мастер жанра, собирающий премии. Как так вышло?

Дэвид Хартвелл и Кэтрин Крамер выясняют, почему термин, придуманный в 1941-м как аналог «конской оперы», сегодня означает нечто прямо противоположное. Британская «новая волна» объявила космооперу мертвой, Лестер дель Рей воскресил ее ради «Звездных войн», а авторы вроде Сэмюэля Дилэни и Дэвида Брина превратили в литературу, достойную «Хьюго». Кто выиграл в этой битве определений — и что теперь считать космооперой?