Голый, обожжённый до пузырей и без памяти о последних двенадцати часах — так капитан третьего ранга Корсаков приходит в себя на чужом берегу. От него остались только нож на голени да рефлексы боевого пловца: сначала посчитать пальцы, потом назвать себя, и только потом открыть глаза. Море вылизало его дочиста, небо над головой пустое, а в линии прибоя — ни одного клочка пластика. Остров необитаем, решает он. И лезет на обрыв за дровами.

На берегу он находит мальчишку — тринадцать лет, открытый перелом, доска на ноге и обсидиановая пластина в кулаке. Мальчишка говорит на языке, которого Корсаков не слышал никогда в жизни. А потом из-за камней выходят шестеро — босые, в козьих шкурах, с чёрными обсидиановыми лезвиями на древках. У них нет металла, они не понимают его речь, а его нож вызывает у них священный трепет и порезы. Но хуже всего то, что слово, которое говорит старик, — «чужак» — Корсаков понимает без перевода. Он понимает их язык. И это уже не кессонная болезнь.